В восемнадцатом веке преобладал восторг, приблизительно равный энтузиазму первых советских пятилеток, — что-то вроде того, что «воля и труд человека дивные дивы творят»; город этот, самый молодой в России и непохожий на Россию, воспринимался как победа человеческого ума и привозного камня над болотом, над трясиной, над косными силами природы.

В девятнадцатом — выяснилось, что в Петербурге, как и повсюду, почти все живущие несчастны, — и те, кто обслуживает имперскую бюрократическую машину, и те, кто прислуживает тем, кто ее обслуживает. Бедность, дороговизна, плохие жилищные условия, скверный климат, совсем нет свободы — и, главное, никакой защиты от судеб. Несчастная столица несчастной страны — ничего такого особенного, всеобщий жребий, — но здесь-то проживают, вроде как, самые образованные, целый класс умственного пролетариата, лучшие умы и перья, и участь свою принимают с обидой. Причем обижаются — как ни смешно — на среду обитания. Дескать, никакой это не парадиз, а — грандиозная мышеловка. А что внутренние поверхности изукрашены — так тем страшней. И на медном лице изобретателя — Чудотворного Строителя — Главного Прораба — замерещилась поэтам злорадная ухмылка.

Но вот что правда, то правда: чересчур много насильственных смертей на квадратный метр. Это помимо того, что Петербург поставлен на человеческих костях. Вот заберитесь, если удастся, на кровлю Мраморного дворца — на площадку подле Часовой башни. Тут одна из лучших точек обзора. На другом берегу Невы, прямо перед вами — Петропавловская крепость — политическая тюрьма, сгубившая не знаю, сколько жизней. Несколько градусов к востоку — Дом политкаторжан — возведен для революционеров после революции — отсюда их чуть ли не всех и увели на расстрел. Еще правей, уже на левом берегу — Большой Дом — государственная бойня — сколько человеческой крови утекло подземной трубой в Неву? — катерами, говорят, в иные дни приходилось разгонять багровый след. Еще поворот по часовой стрелке — Михайловский замок, тут убили Павла Первого. Еще поворот — Спас на крови… А между ними — крыши, крыши — сотни старых домов, в них — десятки тысяч квартир — в каждой кого-нибудь взяли, чтобы уничтожить как врага народа.

Вы топчетесь у Часовой башни Мраморного дворца, не зная, на чем остановить взгляд: до чего же красив этот город убитых!

Солнце так светит (особенно — белой ночью), вода так сверкает, листва так роскошно мрачна, здания так убедительно имитируют античность… Ослепительный эшафот. Но когда красота настолько волнует — вы ищете за ней тайну.

Подростком я прочитал в каком-то пособии для юных натуралистов, что за муравьями удобней всего наблюдать, поместив их в стеклянную банку, наполненную сухой хвоей. Они будто бы довольно скоро привыкают к новому уровню освещенности, принимаются сновать взад-вперед и доить, например, тлей как ни в чем ни бывало. >

Петр Алексеевич Романов был типичный юннат — и с неограниченными возможностями для опытов. Он придумал и велел воздвигнуть огромный, насквозь прозрачный муравейник — и назвал: Санкт-Питербурх. Обитатели хоть и прижились — и даже стали потихоньку размножаться, — а все-таки томились; проклинали свой удел в различных сочинениях. И сложили первый миф — так сказать, муравьиный.

Потом от отчаяния перебили друг друга; жилища погибших муравьев достались существам, которых они прежде нещадно эксплуатировали, — этим самым тлям. Так вот, теперешний так называемый петербургский миф — это второй цикл сказаний: о муравьях, о Создателе муравейника, и так далее. Тлиный миф о нетленном муравейнике.

Или вообразим декорацию грандиозной оперы; музыка оборвалась давным-давно, солистов и кордебалет, не говоря о дирижере и оркестрантах, вывели во двор и расстреляли; рабочие сцены и капельдинеры расхаживают между нарисованных дворцов, перекликаются, строят куры костюмершам, в кулисах заводят быт. Так из Санкт-Питербурха получается в конце концов — Ленинград. Выцветшие, линялые, полуразрушенные декорации время от времени угрожающе скрипят, из оркестровой ямы доносятся какие-то струнные вздохи — недоигранная опера напоминает о себе — жизнь идет как бы в двух измерениях.

В реальности человек выходит — вот, например, я — после работы на улицу: темный воздух, мокрое небо, грязный асфальт, тусклые дома, злые лица, и расписание общественного транспорта придумал, несомненно, враг рода человеческого.

Но бывают минуты: идешь по Дворцовой набережной, справа Зимний дворец, слева Петропавловская крепость… Не важно, что в крепости казнили и мучили, в Зимнем дворце тоже занимались разными глупостями, да и жили там, в основном, дураки. А просто смотришь — прекрасно, фасады отражают солнце, и Нева блестит, — а иной раз можно увидеть, как солнечный луч тугой золотой нитью соединяет шпиль Крепости со шпилем Замка — летом на закате случается такое поразительное мгновение — и говоришь себе — нет, не мерзость, все-таки не мерзость, именно этими словами сам с собой почему-то говоришь.

Это был город фасадов, ландшафт для иностранцев — пусть видят: вот, у нас все как у людей, северные Афины, и оштукатурено под мрамор. А за этими фасадами копошилась оргтехника — говорящие, даже пьющие, ксероксы в вицмундирах, разные башмачкины и девушкины оповещали пространство империи о благих намерениях властей. Петербург был построен для размножения документов. Переписал десять тысяч бумаг, исходящих и входящих, кончились чернила — спи спокойно, бедняга Башмачкин-Девушкин, на Митрофаньевском каком-нибудь кладбище, пока его не разорят.

Так трактовал этот город условия человеческого существования.

Мы прописаны в руинах метафоры, сочиненной не про нас — бесчеловечно государственной.

Неуютно. Фундамент затоплен, и небосвод ненадежный, протекает. Зато похоже — именно изнутри — на реальность, на мироздание как оно есть, без иллюзий.